Тяжкий грех развратного фермера- Читать онлайн

и была одной из тех, кого отец поёбывал после смерти матери, круглая, смешлива, с тяжелым телом, что когда-то, видать, нравилось старику." А теперь эта баба тараторит, будто родня ближайшая:

— А авария-то как была, слушай! Он после гулянки с одной, ну с молодой какой-то из района приезжала, напился, сел за руль своего внедорожника, а ночь темная, дорога скользкая после дождя. Гнал, как молодой, а тут поворот у оврага — и бац! Съехал в кювет, перевернулся раза три, аж железо в гармошку сложилось. Его еле вытащили, кости переломал, кровь по лицу, а он все матюгался: "Живой я, суки, живой!" В больнице лежал, потом домой забрали. Теперь вот лежит, стонет, но живучий, ой живучий твой батя! Иди, милая, иди, он тебя ждет, все твердит: "Машка приедет, Машка поможет, она у меня одна осталась".

Тетя Люба хихикнула, подмигнула масленым глазом, махнула рукой в сторону ворот:

— И сыночка не стесняйся, Негритосик твой вырос-то какой! Пусть тоже заходит, дед порадуется.

Арсений сплюнул в пыль, отвернулся, а Мария почувствовала, как старая обида поднимается из нутра, горькая, как полынь: "Негрисосик" — так отец звал его с первого взгляда, когда она, молодая, приезжала показать младенца. Иван Федорович только скривился и отмахнулся: "Дура ты, Машка, не сделала аборт вовремя". С тех пор — разрыв, десять лет ни слова. А теперь вот зовет, сломанный, но все тот же — хитрый, похотливый, с деньгами и фермой за спиной.

— Спасибо, тетя Люба, — тихо сказала Мария, подхватила сумку и пошла к воротам, где уже виднелся помятый джип под навесом. Жара давила, пот стекал по спине, но внутри у нее было холодно, будто предчувствие беды.

Они вошли в дом через широкие сени, где пахло свежим деревом, лекарствами и чем-то съедобным, горячим. В зале, просторном, с высоким потолком и огромным телевизором на стене, что висел как икона в красном углу, сидел Иван Фёдорович — в подушках, набитых высоко за спиной, нога в гипсе вытянута на табуретке, рука на перевязи, а сам он в чистой рубахе навыпуск, седой, но глаза живые, цепкие, как у ястреба. Телевизор бормотал какой-то сериал про бандитов, но старик глянул на вошедших и сразу схватил пульт, выключил звук.

— Ну наконец-то объявились! — прохрипел он, голос грубый, но с ноткой довольства. — Машка, дочка, подходи ближе, дай на тебя посмотреть. А это кто с тобой? Негрисосик твой? Заходи, парень, садись, не стесняйся!

Арсений поставил сумку в угол, кивнул криво и сел на стул подальше, а Мария подошла, наклонилась поцеловать отца в щеку — колючую, пахнущую одеколоном и аптекой. На столе уже дымился борщ в большой миске — это сестра Анна принесла утром, красный, жирный, с кусками мяса и сметаной в отдельной чашке. Рядом, блюдо с фруктами: яблоки, груши, виноград, всё своё, из сада. Иван Фёдорович махнул здоровой рукой к столу:

— Бери, Армен, угощайся! Фрукты свежие, только сорвали. Виноград — сладкий, как мед!

Сын дернулся, нахмурился:

— Я Арсений, дед...

— Какой ты Арсений, Армен и есть! — отмахнулся старик, ухмыляясь в усы. — Армяшка, негрисосик, всё одно... Ешь, парень, не ломайся, а то худой какой-то, бабы не любят тощих.

Арсений пожал плечами, взял грушу, откусил, а Мария села напротив отца, чувствуя, как взгляд его скользит по ней — по седым прядям в волосах, по усталому лицу, по блузке, прилипшей от пота.

— Да, дочка, ты что-то совсем поседела, — протянул Иван Фёдорович, прищурился. — Седина сплошная, как снег на голове. А чего не красишься-то? Краску купи, закрась! Нехорошо! Мужики-то на седину не смотрят, сразу старухой считают. В твои-то годы ещё можно было бы кого-нибудь подцепить, а так — одна, как перст... У нас бабы есть и в пятьдесят четыре "тяжелеют"...

Мария вспыхнула внутри, но промолчала, только опустила глаза в борщ, куда Анна уже налила ей полную тарелку. Старик тем временем распоряжался, как хозяин, голос твердый, несмотря на гипс:

— Ну, раз приехали, оставайтесь. Армену — комнату наверху, вторую справа, там кровать широкая, телевизор свой есть. А ты, Машка, ко мне ближе, в бывшей материной горнице, рядом со мной. Чтоб ночью, если что, крикнул — услышала. Работники по ферме бегают, Анна вон еду носит, но гигиену-то, интимную, никто не хочет делать. Сестра, нос воротит: "Старый ты для меня, брат". А ты дочка, поживи у меня, поухаживай за отцом как следует. Всё равно в ваших институтах сейчас каникулы, секретаршам делать нечего.

Мария вздохнула, помешала борщ ложкой, чувствуя, как ложь эта "про каникулы" царапает горло: "никакой не каникулы, просто график гибкий, можно отпрашиваться". Но спорить не стала:

— Ладно, батя, побуду недельку. Приезжала бы через день, но раз ты просишь — останусь. Помогу, чем смогу.

Старик кивнул, глаза заблестели довольством, потянулся здоровой рукой к её ладони, сжал крепко, пальцы горячие, цепкие:

— Вот и ладно, дочка. Неделька — это начало. А там посмотрим. Дом большой, места всем хватит. И ферма моя —твоя тоже!.. Только надо по-родственному, по-семейному всё делать...

Арсений жевал грушу, глядя в окно, где солнце жгло сад, а Мария почувствовала, как внутри всё холодеет — от этот взгляд отца, эта хватка руки, эти слова про "по-семейному". Знала она, что за этим кроется, чувствовала, как паутина затягивает, но борщ был горячим, фрукты сладкими, а за окном родное село, куда она вернулась не по своей воле, а

Порно библиотека 3iks.Me