Город, в котором я могла бы остаться- Читать онлайн

этаж. Дверь аудитории 214 была уже приоткрыта. Шерон проскользнула внутрь за тридцать секунд до того, как профессор вошёл.

Успела.

Села в задний ряд, как всегда. Разложила тетрадь, ручку, телефон экраном вниз. Достала бутылку воды. Всё на автомате.

Профессор — доктор Киллиан О’Коннор — вошёл ровно в десять. Высокий, седеющий, вечно в твидовом пиджаке, который, кажется, старше самой Шерон. Он кивнул классу, открыл ноутбук и начал лекцию по французскому: passé composé, imparfait, plus-que-parfait. Всё то же самое, что и в прошлом семестре. И в позапрошлом.

Шэрон смотрела в тетрадь и механически записывала. Подчёркивала глаголы. Выделяла исключения жёлтым маркером. Не слушала.

Французский ей не нравился. Не потому что он «французский», и не из-за старой англо-французской вражды, которую в Ирландии до сих пор иногда вспоминают в шутку. Просто язык казался ей… искусственным. Слишком правильным. Слишком жёстким в правилах. Каждое окончание — как наказание за неправильный шаг. Ей было скучно выговаривать носовые гласные, скучно спрягать глаголы, скучно переводить тексты про «Месье Дюпон, который идёт в булочную».

Она любила и хотела бы изучать другой язык. Но его здесь не преподавали, его почти нигде не преподавали, и в тоже время он звучал в Ирландии столь часто, будто был вторым или третьим государственным. И этим языком был русский.

В её жизни он был почти всегда. Бабушка по отцу — Ольга Петровна — родилась в Калининграде. Точнее, в Кёнигсберге, как она всегда поправляла, когда кто-то говорил «Калининград». Её отец, прадед Шэрон, был русским офицером, мать — немкой, одной из тех немногих, кто после войны остался в городе и не уехал. В конце 60-х прадед приехал в Ирландию по какой-то линии научного обмена — Шэрон уже не помнит подробностей, да и бабушка в последние годы путалась в датах. Он привёз с собой жену и маленькую дочь — будущую маму её отца. Они остались. Навсегда.

В их доме русский никогда не был «вторым» языком. Он был языком дома, когда собиралась вся семья по воскресеньям, когда бабушка варила борщ в большой кастрюле, а прадед (которого все звали просто Пит, хотя на самом деле он был Пётр Иванович и которого она почти не помнит) молча резал хлеб толстыми ломтями. Русский звучал в кухне, в гостиной, в коридоре, когда бабушка ругалась на сломавшуюся стиральную машину или когда плакала, когда умер Пит, вспоминая что-то из прошлого, чего никто из младших уже не понимал до конца.

Бабушка называла отца Петром — всегда, без исключений. Даже когда он приходил домой в галстуке и с кейсом из офиса в центре Дублина, она всё равно говорила: «Петя, садись, щи остынут». Отца это почему-то не раздражало — он только улыбался уголком рта и отвечал по-русски: «Мама, это уже не щи, это суп». А Шерон она звала Шэрон Петровна. Или, в минуты особого раздражения или нежности — «Шэрон Патрикеевна».

Маленькая Шэрон долго не понимала, почему именно так. Спрашивала: «Бабушка, а почему Патрикеевна? Меня же зовут Шэрон Мёрфи».

Бабушка смеялась, щипала её за щёку и отвечала загадочно: «Потому что ты рыжая, как лиса. А лисицы, Шэронка, всегда Патрикеевны. Это такая порода».

Да, русский был языком ругани, когда бабушка сердилась на погоду, на соседей, на цены в магазине. Языком слёз — тихих, без всхлипов, когда она сидела вечером у окна и смотрела на дождь, который в Ирландии всегда похож на слёзы. Языком колыбельных — тех самых, что бабушка пела внучке до пяти лет, даже когда та уже стеснялась и говорила: «Бабуль, я уже большая». Но бабушка всё равно пела, низким, чуть хрипловатым голосом: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

Когда Шэрон в шестнадцать лет пришла домой с чёрными, как смоль, волосами вместо своих природных огненно-рыжих, бабушка три дня не разговаривала с ней, бурча себе под нос :

«Ну и что ты теперь? Ворона? Лиса сбрила хвост и стала галкой».

Шэрон плакала в подушку, но не перекрашивалась обратно. А через год, не дожив месяц до восьмидесяти, бабушка тихо умерла во сне — так же, как жила последние годы: без лишнего шума, без прощаний.

После неё в доме остался только язык. И старый фотоальбом в потрёпанном кожаном переплёте, который пах пылью и старой бумагой. На одной из страниц — пожелтевшая чёрно-белая фотография: маленькая девочка лет шести в белом платье с кружевным воротничком стоит между двумя взрослыми. Мужчина в военной форме, с серьёзным лицом и орденскими планками на груди. Рядом — женщина с аккуратной укладкой, в строгом платье, но с мягкой улыбкой. Девочка, это была бабушка, держит их за руки и смотрит прямо в объектив, улыбаясь так широко, что видны ямочки на щеках. На обороте фотографии — надпись аккуратным почерком по-русски: «Кёнигсберг, 1948. Оля с мамой и папой. Счастье».

Шэрон знала русский лучше, чем кто-либо в институте мог подозревать. Не академически идеально — с лёгким ирландским «р», которое иногда скатывалось в мягкое «г», с неправильными ударениями на некоторых словах, которые она слышала только в бабушкином исполнении. Но свободно. Живо. Она могла выругаться по-русски так, что даже бабушка бы одобрительно хмыкнула и сказала: «Ну вот, теперь хоть по-человечески».

Иногда, когда никто не слышал, Шерон включала русские песни в наушниках и подпевала — тихо, почти шёпотом. Иногда ругалась на себя по-русски, когда падала или проливала кофе. Иногда просто сидела и повторяла бабушкины фразы, как мантры: «Шэронка, не сиди сложа руки», «Жизнь

Порно библиотека 3iks.Me