Белоснежка нового века- Читать онлайн

приедешь. Это не упрёк. Это констатация. Она настолько привыкла, что её не слышат, что перестала ждать».

— Ты же моя мать, — сказала Джин тихо.

Что-то мелькнуло в лице у матери — быстро, почти неуловимо. Потом лицо снова стало прежним.

— Это тебе не мешало уехать.

Вот оно. Вот то, чего Джин ждала. Привычная боль — та, к которой знаешь форму, потому что она всегда одинаковая. Обвинение без слова «обвиняю». Рана, нанесённая будничным голосом, как будто это просто факт погоды.

Раньше она бы начала оправдываться. Или накричала в ответ. Или ушла, хлопнув дверью. Она знала все три варианта наизусть — они разыгрывали эту сцену снова и снова, всё её детство и юность.

Сейчас она сделала кое-что другое.

Она выдохнула. Медленно. И сказала:

— Ты права. Я уехала. Мне нужно было уехать, чтобы не задохнуться — но это не значит, что тебе от этого было легче. Обе вещи правда одновременно.

Мать замолчала. Смотрела на неё — с тем выражением, которое Джин не умела читать: не злость, не мягкость, что-то между. Как будто она ждала привычного сценария, а получила другой — и не знает, что с ним делать.

— Ты стала другой, — сказала мать наконец. Не как комплимент. Просто констатация.

— Да.

— Там, в Нью-Йорке.

— Да.

Пауза.

— Тебе хорошо? — спросила мать. Тихо. Голос другой — не тот, которым она говорила весь разговор. Тот, который Джин слышала очень редко, в детстве, когда болела и мать сидела рядом ночью, думая, что она спит.

Джин почувствовала, как что-то в горле сжимается и разжимается. Горячо. Непредсказуемо.

«Она спрашивает. Она умеет спрашивать — просто делает это так редко, что я каждый раз не готова».

— Да, — ответила она. — Мне хорошо.

— Мужчина есть?

Джин почти засмеялась — горько, тепло, всё одновременно.

— Есть.

— Один?

Пауза. Она смотрела на мать. На эту усталую женщину в старом халате, которая не умеет говорить «я скучала», но умеет спрашивать «тебе хорошо?» голосом, который слышит только ночью. Которая написала пять строк — и ждала, не зная, что она приедет.

— Хороший, — сказала Джин. — Это главное.

Мать кивнула. Встала — осторожно, с усилием.

— Чай будешь?

Это был не вопрос. Это было примирение. На их языке — единственном, которым они оба умели говорить о важном.

— Буду, — сказала Джин.

Она смотрела, как мать ставит чайник. Как достаёт чашки — не ту, с отколотой ручкой, а нормальные, которые держит для гостей. Как её руки — постаревшие, с набухшими венами — делают привычные движения.

«Она не изменится. Она никогда не скажет "прости" или "я рада, что ты приехала". Не потому что не чувствует — а потому что не умеет. Её так научили. Или не научили. Я могу злиться на это всю жизнь — или принять, что это её язык, и выучить его. Не согласиться. Просто выучить».

Три дня она провела здесь.

Убрала квартиру — та сопротивлялась, говорила, что и сама справится. Джин убирала молча. Сходила в аптеку, купила всё, что было в рецептах. Сварила суп — тот, который мать варила в детстве, когда Джин болела, по памяти восстанавливая пропорции.

Мать суп ела. Ничего не сказала про суп. Но съела до конца.

Последний вечер они сидели перед телевизором. Мать смотрела какой-то сериал, Джин сидела рядом и смотрела не в экран — в её лицо. В это знакомое, усталое, закрытое лицо. Думала: я выросла вот из этого. Из этих черт, этой закрытости, этой привычки держать боль внутри.

«Я такая же. В этом я не хочу признаваться — но это правда. Я так же умею не говорить вслух то, что чувствую. Так же держу. Разница в том, что я ещё учусь отпускать. Мама — нет. Может, уже не научится. Может — не хочет».

Утром, уезжая, Джин обняла её — первая, без предупреждения. Мать напряглась — на секунду, как всегда. Потом чуть — самую малость — обмякла.

Не обняла в ответ. Но не отстранилась.

Для них это было много.

— Позвони, когда доберёшься, — сказала мать в дверях.

— Позвоню.

Джин шла к автобусной остановке и чувствовала на спине её взгляд — хотя не оборачивалась. Знала: мать стоит в окне. Смотрит.

Всегда смотрела. Просто никогда не говорила об этом.

* * *

В автобусе, когда город остался позади и снова пошли поля, Джин достала телефон.

Написала Джеймсу: «Еду домой».

Он ответил через минуту: «Ужин будет готов».

Она смотрела на эти слова — простые, обыденные, ничего особенного — и чувствовала, как что-то в груди разжимается. Медленно. Как пальцы, которые слишком долго держали что-то тяжёлое.

«Домой. Я написала "домой". И имела в виду — к ним. К троим. К квартире на двенадцатом этаже, из которой видно весь город.

Это и есть мой дом. Не тот, где запах детства и старая клеёнка. Тот, который я выбрала сама.

Впервые в жизни у меня есть оба».

Глава 17. Сорок пять килограммов желания

Полгода минуло с той ночи в спальне — ночи, когда Джин впервые растворилась в них без остатка, позволив принадлежать всем троим сразу. С тех пор её жизнь превратилась в сладкий, жаркий водоворот: каждое утро начиналось с прикосновений, и каждый из троих помнил её наизусть — каждую линию, каждый вздох. Стройная, длинноногая, худощавая, почти по-мальчишески хрупкая, она казалась игрушкой в их сильных руках — созданной для этих мужчин. Они знали это. Пользовались. Обожали. Сегодня девушка проснулась от тёплых губ Джеймса на своём плече. Он лежал сзади, прижимаясь всем телом,

Порно библиотека 3iks.Me