На дне- Читать онлайн

Утро пробивалось сквозь щели в шторах, раскрашивая комнату в серо-золотые полосы. Тишина обволакивала, как мед, но в её тягучести чувствовался подвох

Он спал. Дышал ровно, глубоко, повернувшись к ней спиной. Затылок, знакомый до каждой родинки, теперь виделся по-новому — не детским, а мужским, сильным. Простыня сползла до его поясницы, обнажив лопатку, линию позвоночника, талию.

Она не спала. Не могла. Её тело, усталое и приятно ноющее, было натянуто как струна. Она лежала на боку и смотрела. Просто смотрела.

Потом, медленно, как воровка, она приподняла край одеяла. Свет упал на его тело. На синяк на плече. На полосу загара на руке. Ниже. На изгиб ягодицы, на бедро... и на то, что лежало между ног, мягкое и беззащитное сейчас. Всё её существо сжалось в странном спазме — между узнаванием и осознанием.

Осторожно, чтобы не разбудить, она опустила одеяло. Потом придвинулась ближе, вдохнула его запах — смесь её дешёвого шампуня, пота и чего-то нового, чужого, его. Она обняла его со спины, прижалась лицом к его лопатке. Поза была до боли знакомой. Так она обнимала его всю жизнь, когда они спали на этой узкой кровати: он — маленький, испуганный грозой, она — уставшая, но обязанная дарить успокоение.

Только теперь её рука лежала не на детской пижамке, а на горячей, голой коже его живота. Её колени повторили изгиб его коленей. Они совпадали, как две половинки разломанной ракушки. Совершенно. Без зазора.

И тогда, в этой тишине, под рокот его сердца за спиной, в голове зазвучали слова. Не мысли — заклинание. Мантра, которая должна была убить стыд, спрятать ужас, оправдать всё.

«Он — мой. Я его вырастила. Из грязи, из нищеты, одна. Я кормила его этим телом, грела его этим телом... а теперь...»

Она вжалась в его спину сильнее, как будто пытаясь пролезть под его кожу, стать частью его.

«Все они... те... уходили. Брали и уходили. А он... он не уйдёт. Он не предаст. Не бросит. Я ведь... я сделала его таким. Я...»

Голос в голове дрогнул. И из его глубин всплыл последний, самый страшный вопрос. Не утверждение, а мольба, обращённая к спящему сыну, к миру, к самой себе:

«...Он ведь будет любить меня правильно? Да?»

Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Только его ровное дыхание. И её рука на его животе, которая уже не знала — ласкает ли она сына, или держит свою, самую страшную и последнюю, собственность.

За стеной заверещал будильник соседа. Скоро надо будет вставать. Варить кашу. Собирать его в школу. Делать вид. Жить.

Она прикрыла глаза. Ещё минуту. Ещё одну минуту этой тишины, этого тепла, этой чудовищной, совершенной близости.

Ведь он — её. И теперь — навсегда. В этом был ужас. И в этом — её единственное, кривое, сломанное счастье.

***

Беременность в пятнадцать — это не «чудо жизни». Это приговор. Точка, после которой твоя биография делится на «до» и «после того, как всё пошло под откос». Я узнала о нём, стоя в вонючей кабинке школьного туалета, глядя на две розовые полоски. Вторую я купила на последние деньги, надеясь на ошибку. Не ошиблась.

Отцом мог быть кто угодно. Сережа с района, который обещал «просто потрогать» и сделал больше. Витёк из ПТУ, который водил меня в рок-клуб. Да даже тот ботаник Коля, с которым я заперлась на даче от скуки. «Любовь» — слишком пафосное слово для того, что было. Это была скука, желание почувствовать себя взрослой, нужной, и детская, дурацкая вера в то, что от одного раза ничего не будет.

Оказалось — бывает.

Маме я сказала, поставив тест на кухонный стол, будто счет за электричество. Она не закричала. Она села и долго молчала. Потом спросила одним выдохом: «Чей?». Я пожала плечами. «Бог знает». В её глазах я увидела не гнев, а усталую, беспросветную жалость. К себе. Ко мне. К этой нашей кривой жизни.

«Учиться-то хоть дотянешь?» — это было всё, что она сказала. Не «убью», не «сделай аборт». Просто — «дотянешь». У нас в роду был талант принимать удары судьбы как погоду: не нравится — никуда не денешься.

Дотянула. С животом, пряча его под балахонами. Шёпот за спиной был фоном, как гул холодильника. Потом — колледж. «На бухгалтера». Смешно. Я с трудом таблицу умножения помнила. Ходила на пары, чувствуя, как Кирилл (я уже знала, что будет мальчик, назову Кириллом) пинается под рёбра, будто протестуя против скучных лекций про дебет и кредит. Я не выдержала. Живот мешал сидеть, спать, думать. В один день я просто не пошла. И на следующий тоже. Меня вынесло течением, как щепку.

Родила я не сама. Меня распороли. Кесарево сечение, сказали — «узкий таз, незрелый организм». Лежала под ярким светом, меня трясло от холода и страха, а они там, за синей ширмой, что-то резали, тянули, бормотали про «слабую сократительную деятельность». Я была не роженицей. Я была неисправным аппаратом по вынашиванию, который чинят. Кирилла мне показали мельком — синего, в белой сыровидной смазке, — и унесли «на наблюдение».

Когда его наконец принесли, первый раз дали грудь, я смотрела на этот крошечный, жалобно чмокающий ротик и думала о шраме, который теперь навсегда останется у меня внизу живота. Горизонтальный, аккуратный, как застёжка на страшной упаковке. Метка. Физическое доказательство того, что я не справилась даже с этим. Что моё тело подвело.

Мама, к тому времени совсем сгорбившаяся от работы уборщицей, помогала как могла. Кроватку подарили

Порно библиотека 3iks.Me