Тяжёлая тишина в комнате висела между нами, полная невысказанных слов и открытых ран. Я повернулся к ней на бок, чтобы видеть её лицо, смутно угадываемое в полумраке. — Не только тебя, — тихо сказал я, пробивая эту тишину.
Она непонимающе посмотрела на меня, её глаза блестели от недавних слёз. — Что... тебя?
— Ну... меня тоже лечить тогда надо, — выдохнул я, чувствуя, как горит лицо от стыда и облегчения одновременно. Сказать это вслух было невероятно трудно. — А меня... возбуждает, когда тебя трахают. Ничего не могу поделать с собой. Хочу смотреть на это. Смотреть, как ты кончаешь, как они меняются над тобой, а ты стонешь от того, что тебя... что они тебя трахают.
Я произнёс это почти шёпотом, срывающимся голосом, ожидая в её глазах ужаса, отвращения, непонимания. Но вместо этого... на её губах появилась улыбка. Сначала неуверенная, робкая, а потом всё шире и светлее. Это была не та улыбка, что была у неё сегодня — не наигранная, не кокетливая, не для чужих. Это была настоящая, облегчённая, почти счастливая улыбка, идущая из самой глубины.
— Сань... — прошептала она так тихо, что я скорее угадал по движению губ. — А может... не надо лечить? Может, мы... такие? Нам ведь это всё... нравится.
В её словах не было вызова. Было принятие. Освобождение. Мы были двумя половинками одного целого, одного странного, извращённого, но нашего целого.
— Да, — просто сказал я, и камень с души свалился с таким грохотом, что, казалось, должно было быть слышно во всей квартире. — Не надо.
И мы слились в долгом, медленном, нежном поцелуе. Это был не страстный поцелуй желания, а поцелуй понимания, прощения и единения. Мы искали в нём друг друга, свою половину, своё отражение в этом тёмном зеркале.
Когда наши губы, наконец, разомкнулись, я не отпускал её, глядя прямо в её сияющие в темноте глаза. — Моя, — тихо сказал я. В этом слове было всё: и признание, и собственность, и обещание, и та самая, наша, единственно возможная форма любви. Лена положила голову мне на плечо, её дыхание стало ровным и тяжёлым, а тело обмякло, наконец-то полностью расслабилась. Я уже сам начинал проваливаться в тёплую, тёмную пучину сна, чувствуя, как тревоги дня понемногу отпускают.
Но вдруг она резко подняла голову, оторвавшись от моей груди. Её движение было таким внезапным, что я вздрогнул. — Сань, — её голос прозвучал громко в тишине комнаты, полный внезапно нахлынувшей тревоги. — А как завтра? Мы как поедем? Он ведь... этот, как его... — она чуть задумалась, вспоминая, — Филимон... Он ведь адреса не знает. Ни телефона.
Я открыл глаза и посмотрел на её озабоченное лицо, смутно видимое в темноте. В голове медленно щёлкнуло. А ведь и вправду. В суматохе, страхе и унижении мы просто не подумали об этом. Филимон не спрашивал адрес. Не спрашивал телефон. Он просто сказал: «Завтра машину за тобой отправлю». Но куда? Как?
Мысль, которая сначала показалась дырой в нашем шатком плане, вдруг обернулась другой стороной. — А может быть... это и к лучшему? — медленно, обдумывая каждое слово, произнёс я. — Может, не надо будет никуда ехать? Может, он... передумал? Или просто забыл? Или это была просто угроза?
Лена замерла, вглядываясь в меня. В её глазах читалась смесь надежды и недоверия.
— Неужели... всё так просто? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Всё вот так... и закончилось? Просто... взяло и закончилось?
В её словах было что-то детское, почти наивное. После всего кошмара, через который мы прошли, мысль о том, что это может просто исчезнуть само собой, казалась невероятной, слишком хорошей, чтобы быть правдой.
Но в тот момент, в тишине нашей комнаты, под покровом ночи, в этом было какое-то странное, хрупкое утешение. Возможность того, что самый страшный день нашей жизни мог закончиться именно так — не громким взрывом, а тихим, незаметным исчезновением угрозы в никуда. Мы смотрели друг на друга, и в наших взглядах была одна и та же робкая, почти суеверная надежда на то, нам подарили шанс просто всё забыть.
****
Тихий, пыльный луч утреннего солнца пробивался сквозь щель в шторах, разрезая полумрак комнаты. Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь собрать в кучу обрывки сознания. В голове была ватная пустота, приятная тяжесть после долгого, беспробудного сна. Последние обрывки какого-то странного, тревожного сна — рынок, чужие лица, чьи-то руки — таяли, как дым, не желая складываться в картину. «Слава богу, это был сон», — подумал я с облегчением, потягиваясь и чувствуя, как приятно ноют мышцы. Я повернулся на бок, чтобы посмотреть на Лену. Она спала, повернувшись ко мне спиной, укрывшись до плеч простыней. Её дыхание было ровным и спокойным. Я улыбнулся, желая обнять её, притянуть к себе, почувствовать тепло её кожи, чтобы окончательно прогнать остатки кошмара. Я осторожно, чтобы не разбудить, приподнял край простыни. И улыбка застыла на моих губах. На её спине, на обычно идеально гладкой коже у лопатки, проступал сине-багровый, отчётливый след чьих-то пальцев. Отпечаток был настолько ясным, что, казалось, можно было пересчитать суставы. Чуть ниже, на её боку, темнел ещё один синяк, меньше, но такой же безжалостный. Воздух вырвался из моих лёгких со свистом. В висках застучало. Я медленно, почти боясь, откинул простыню дальше. На её бёдрах, на нежной загорелой
Порно библиотека 3iks.Me
1760
08.09.2025
|
|