Затворная летопись инокини Проклы.(Главы 1- 6)- Читать онлайн

греко-латинскому ученью Деве-лебеди. Возможно, она была последней, поскольку, вселилась ли в мою грешную плоть нарушенную насилием в Горенках, Богородица, я и по сей день не ведаю.

Глядя на покинутое Агафьей тело, великую скорбь испытала я, Кормщица корабля нашего. Хотела, было, взойти к плахе. Принародно ругала иноземного герцога Бирона, императрицу Анну Иоанновну, церковь православную. Но не повели княжну Юсупову-Княжево к лобному месту, обагренному кровью самых дорогих мне людей, а заперли в оный монастырь, закрыли и забыли...

Коль, где на своем пути встретишь девицу Варвару Ольшанскую, ибо дочери Чернобога не стареют, знай, Кормщица корабля нашего, при ангельской внешности нет на земле бездушнее, чернее человека, чем она...

В лето 1736-е, от того горя великого двумя годами позднее, первая радость у меня случилась. Привели ко мне в келью зеленоглазую девочку, для услужения всякого княгине Прасковьи Юсуповой-Княжево. И звали ту девочку Таисия. Мать ее, дочь новгородского гостя торгового, старообрядка Полина, по прибытию на Исеть-реку была на сносях и явила Таисию Рагите Сурьи уже здесь, во Введенском монастыре.

В лето 1740-е у Таисии пошел первый цвет. Мать Таисии старообрядка Полина скончалась на следующий год жизни своей дочери. Перед смертью она рассказала Таисии, что ее отец беглый стрелец Фотий, а ныне старец Выговской общины. И есть у нее сводный брат, каменных дел мастер Терентий Оскомин, что при Далматовской обители стены кладет.

Девица очень хотела повидаться с братом, и я надоумила: упросить игуменью Серафиму, дать ей возможность, вместо сестры Дорофеи, разносить для каменщиков, в жаркий полдень, холодное молоко из монастырского погреба. Серафима никогда бы не пошла на согласие, чтоб отроковицу да на обзор мужикам, но, втайне от Таисии, я отдала настоятельнице свой фамильный золотой крест в дорогих каменьях.

В лето 1743-е. Таисии расцвела, похорошела, оформилась, стала девушкой говорливой и привлекательной, но так и не узнала причины великодушия к ней игуменьи. За те годы общения, стала она мне девой-ученицей. Многому обучила я сию зеленоглазую красавицу. Воспитывала Таисию яко княжну. Держалась она гордо, письмо, и славянское, и тюркское разумела. Чтила Богородицу.

Радела вместе со мной, но одиночным радением в сторонке или за шторой. Радельной рубахи у нее не было, ее сшить ей у меня отсутствовала всякая возможность. Там мы и Радели вместе обнажаясь, но разделенные шторой за которой стоял таз с кувшином для умывания лица и чресла.

От познания себя Таисия расцвела грудью, мягка изгибами стала. При коротких встречах с братом, каменных дел мастером, приглянулся ей его молодой ученик Игнатий Странник. С ними она и сбежала. Памятуя о Федоре, ее зародившейся любви, их побегу, я перечить не стала...

Второй месяц одна. Годом ранее писала прошение на имя императрицы Елизаветы Петровны, указуя, что батюшка ее Петр Алексеевич целовал меня в юное чело, и просила государевой милости: перевестись отсюда в один из московских монастырей. Недавно получила отказ...

С игуменьей Серафимой не общаюсь. Она женщина красивая, но пьет вина непотребно и, видимо, скоро устанет от своего бытия. Я и сама сил жить уже почти не имею. Хотела сжечь себя в кельи, но только спалила все деревянные строения. Теперь монахи для Введенской женской обители строят кельи около деревни Верх-Течинской, что в сорока верстах от Далматова монастыря.

Лето 1756-е. Уже много лет одна. Живу только воспоминаниями. Волосы стали седыми... Без Таисии мне больше не о чем писать, не хочется. Достала летопись лишь по причине того, что, случаем, узнала про Игнатия Странника. В монастырь вернули его в оковах. А ученица моя пропала. И нет от голубки Таисии какого-либо следа. Горе давит на меня, прижимает к постели. Писать тяжело...

Лето 1757-е. Годы разрывают мне грудь кашлем, наполнить ее как ранее мне не хватает воздуха. В глазах темно...
..Одно жалею, что в этой жизни не увижу больше мою дщерь-ученицу зеленоглазую Таисию...».

— Все... закончилась, — проговорила Евдокия и закрыла летопись.

— Как это «все...»? — спросила Ульяна, пытаясь снова ее открыть.

— Далее ничего не написано.

— Да...

— Наверно, померла Прокла, рассказать же об этом, было некому.

Ульяна оставила попытки снова открыть листы.

— А ты знаешь, Дуняша! Кажись, Игнатия Странника, что в летописи сказан, я недавно видела

— Где видела?

— К монастырю за бревном ходила, для очага своей лачуги, там его у реки в снегу и нашла.

— Как нашла?

— Без памяти он был. Спасаясь от монасей, со стены высокой прыгнул и головой об лед. Притащила я его к себе в землянку. Обогрела. — Ульяна вздохнула. — А наутро, он от меня ушел.

— Может и не он вовсе.

— Нет, точно Игнатий Странник. Все девицу оную, Таисию вспоминал. И во сне она ему грезилась.

— Значит, в монастыре его теперича нет?

Ульяна в раздумье надула щеки, оттопырив губу, выпустила воздух и кивнула.

— Стало быть, нет...

—Что с тайной тетрадью делать-то будем? — снова спросила Евдокия.

— Положи ты ее пока от греха. Туда, где взяла.

— А если, кто еще найдет?

— Кто ж найдет-то! Келья оная твоя. Тебе батюшкой куплена. И кроме тебя, здесь бывать более некому!

— И то, правда...

За чтением «Затворной летописи» они и не заметили, как миновала ночь. В окно под потолком кельи уже проливался слабый утренний свет зимнего позднего рассвета. Не успела Евдокия положить листы в тайник, как в двери громко постучали.

— Просыпайтесь, голубки мои, — раздался лилейный голосок сестры Дорофеи. Прибыл за вами казачий десятник Андрианов. На подворье монастырском, с товарищами при рыдване с печью

Порно библиотека 3iks.Me